Архангельск. Родина котов и русских сказок

Архангельск. Родина котов и российских сказок

Архангельск. Родина котов и российских сказок Давным-давно, в 1613 году, в славном городке Амстердаме напечатали первую карту Рф – с картинами. Их нарисовал профессиональный мальчишка с стршной судьбой. Молодого принца, отпрыска Бориса Годунова, зверски уничтожили в первую русскую Смуту. Итак вот, на карте той значились в Рф всего два городка – Москва и Архангельск. Картой воспользовались корабельщики – негоцианты аглицкие, фряжские (италийские то бишь), ганзейские и остальные. Ребята они, как и сегодняшние бизнесмены, были обыкновенные и определенные. Без Москвы не обходились поэтому, что в ней посиживал правитель, дававший разрешение на торговлю. Другими словами в первопрестольную, как и сейчас, возили взятки. Другое дело – Архангельск…
Архангельск для их, мариманов, был единственными воротами в эту непуганую страну леса, меха, сала и пеньки. Он был давно ожидаемым портом после всегда непростых переходов по Северному, Карскому, Баренцеву либо Белоснежному морям. Он был обычным, возлюбленным, в доску своим, как свой кубрик.
Он очень для многих стал судьбой. Бизнес здесь пер, как на дрожжах. Еще бы – с российскими-то масштабами! В 1664 году доходы от морской торговли Архангельска составили – ни больше ни меньше – Две третьих тогдашней российской казны.
При таких оборотах не чудо, что многие негоцианты просто переносили сюда из собственных Европ кабинеты, ну и поселялись ближе к деньгам и оборотам.
Ах, как назывались в Архангельске улицы!.. Британская, Французская, Германская, Норвежская… А понимаете, как после 1917-го окрестили улицу Бременскую? «Пер. Широкий»… Ну Швондеры, что возьмешь!
Спасибо, хоть город не переименовали. Собирались, сволочи, и не раз – то в Сталинпорт, то в Ломоносовск – но видно архангелы вступились за тезку…
Да еще на древнем Германском кладбище – зайдите туда непременно, дивный парк – остался прекрасный монумент с надписью по-немецки и по-русски: «Купец Франц Иоханнес Шольтс. Погиб в Сан-Ремо, завещал похоронить в Архангельске».
Во как следует душой прикипать, дорогие зарубежные инвесторы!

Почему тут притча

А почему, спрашивает в самолете милая итальянка, нам произнесли, что это северная Венеция? «Бикоз», объясняю, вы «лук» вниз-то: весь же город на островах! И меж ними тяжеленной ртутью – Северная Двина, устье…
Вон тот полуостров именуется Соломбала. На нем Питер зе Грейт основал первую русскую верфь. Сейчас она «прайвет» и там посреди остального строят сногсшибательные древесные яхты для британских миллионеров. Почему там? А у нас дешевле, в Рф – всего восемь лимонов фунтов… Поимейте в виду, синьора.
Если ж без шуток – от всего, что у нас под крылом, от всей этой страны, именуемой Поморьем, либо Беломорьем, либо просто Русским Севером, куда вы так мудро приехали, от ее древесных церквей, часовен, обетных крестов либо просто деревенских изб (не забудьте, кстати, поглядеть Малые Карелы – 40 минут от Архангельска – и все перечисленное в ассортименте) – итак вот, говорю, от всего от этого на мою таинственную русскую душу веет теплой и уютной детской сказкой. И даже когда я лицезрел это впервой, казалось, что знаю это с юношества. И никакой здесь, синьора, мистики.
Нам в детстве читают сказки с картинами Билибина и Васнецова.
100 годов назад их послал сюда в командировку Савва Мамонтов, российский миллионер и меценат. Он строил металлическую дорогу до Архангельска и покровительствовал искусствам. Он открыл и воспитал Шаляпина, у него в Абрамцеве (40 минут от Москвы) жили и творили Врубель, Поленов, Коровин, Нестеров и Суриков. Его дочку Верочку Валентин Серов посадил в абрамцевской столовой и написал «Девочку с персиками».
А когда потрясенно-очарованные живописцы возвратились с поморского Севера, в российской культуре началась эра российского стиля. Она началась не с билибинских иллюстраций к сказкам, даже не с васнецовских «Богатырей» либо «Аленушки».
Она началась с избушки на курьих ножках, которую веселая богема забабахала для любимицы-Верочки, естественно, в Абрамцеве, по наброску Васнецова и в полном согласовании со всеми канонами северного древесного зодчества.
А позже они так разошлись, что и белокаменную уже церковку поставили рядом с избушкой. Избушка была совершенно игрушечной, церковка – наполовину.
Стала суровой, когда упокоила в стенке самого Савву, а позже и его Девченку с персиками.

Про красные паруса и буревестника

В двухстах милях восточнее Архангельска – река Пинега. Такая вся равнинная, такая по-северному несуетливая, степенная, как здешняя былина.
Правда, в округах села Голубина, где сейчас есть восхитительная турбаза, по берегу вдруг вздыбливаются наиживописнейшие горы, да с шикарным водопадом, да с глубочайшими несусветными карстовыми пещерами – но об этом рассказ особенный.
А в райцентре Пинега, от Голубина неподалеку, очаровательные купеческие дома, и в одном из их – краеведческий музей.
Последний узнаваемый литератор, отбывавший ссылку в Архангельской области – ни больше ни меньше как нобелевский лауреат Иосиф Бродский. Но это было не в Пинеге, а здесь, оказывается, еще до революции и как раз за революционные дела тянул срок таковой, казалось бы, неполитический человек, как Александр Грин. Чтоб со местных берегов рассмотреть красные паруса – какое ж необходимо воображение!..
Вобщем, бывает и похлеще.
В эру юных скитаний на Белоснежном море побывал Максим Горьковатый. После этого разродился опусом про буревестника, который, как с того времени понятно, гордо реет над волнами, темной молнии схожий, и безошибочно предвещает бурю, то бишь революцию.
Много лет спустя, уже после погибели Горьковатого, русские литературоведы решили пройти по следам классика, собрать материал. Стали пытать старенькых рыбаков-поморов, не помнят ли. Никакого окающего усатого сутулого человека те не помнили.
Отлично, не сдавались литературоведы в гражданском, тогда покажите нам буревестника.
И здесь деды ушли в глухую несознанку – какой еще буревестник, не знаем никакого буревестника… Совершенно, видать, у старенькых память отшибло.
Ну да не на тех напали. Литературоведам-то материал был во как нужен. Они и давай наводящие вопросы задавать, давать подсказку. Один гласит – может, это альбатрос?
Никакой реакции.
Здесь другой насел. Да вы что, гласит, эти-самые старенькые, – ну, чайка такая здоровая, темная, ну, кричит еще так звучно!..
– А-а-а, – сообразили вдруг деды. – Так это ж говноед!
Вот какое воображение было у русского классика.

Стартер для сердца

Архангельск. Родина котов и российских сказок Сюда, на Север, куда не дошло ни одно неприятельское нашествие и даже крепостное право, российский человек всегда шел за свободой.
За свободой от мира – тоже. Здесь было много монастырей. А жизнь всегда была трудной.
Оттого нравы вырастали – ой-ей! Что в миру, что в монашестве – подвижники. Позже их нередко канонизировали, и духовных, и «штатских», только бывало, что ранее подвергали страдальческой погибели.
Чтоб всемирно узнаваемый монастырь, самый северный на Земле, перевоплотить в СТОН – Соловецкую кутузку особенного предназначения – и убивать там конкретно священнослужителей, наилучших, со всей Рф, требовалось воображение куда извращеннее горьковского…
Ниже Пинеги по той же реке стоит деревня Веркола. В ней родился, а позже приезжал писать свои романы превосходный писатель Федор Абрамов. После его сложный жизни, ранешней все-же погибели и следующей частичной канонизации вдова достигнула 2-ух вещей: учреждения в деревенском доме музея писателя и возрождения на другом берегу широкой Пинеги Артемиево-Веркольского монастыря.
Двадцатишестилетний отец Варнава, прошлый краснодипломник МИФИ, сегодняшний благочинный монастыря (другими словами монах, следящий за обязательным соблюдением устава обители), ведет занятия в воскресной школе Верколы. Школа размещается в музее Абрамова, прогуливаются в нее деревенские ребята всех возрастов, по собственной охоте.
Абрамовых в Верколе – полдеревни.
Шофер Абрамов, отец второклассника Абрамова, наслушавшись рассказов отпрыска про воскресные уроки, произнес супруге:
– Давай, что ли, мама, службу ихнюю посмотрим.
И 1-ый раз пошел с супругой в церковь.
На последующий выходной второклассник был мрачен. По-веркольски прямо он выложил все папе Варнаве и соученикам:
– Батя со службы ушел и мамку увел. Произнес: что я, дурачина, по 100 раз одно и то же подвывание слушать? Это монахам, гласит, делать нечего, а у меня по выходным еще огород с усадьбой!
– У нас тоже огород в обители, – произнес отец Варнава. – И лесосека, и лесопилка. Мы от собственных трудов кормимся. А вот скажи, у твоего бати есть лодка?
Весь класс прямо заулыбался. Это как на Пинеге без лодки? А на охоту, рыбалку, за грибами, в гости просто – как?
– И мотор есть, наверное? А вот скажи, сколько раз твой батя стартер дергает, чтоб завести?
Класс аж расхохотался: дак ведь и по полчаса время от времени дергают! А в разах кто ж считает?
– Ну вот, и здесь так же. Молитва – это стартер для сердца. И 100, и двести раз может пригодиться, пока душа и сердечко сами молиться не начнут. В особенности, если ржавчина либо грязь попала…
А при жизни писателя Абрамова в монастырской церкви был спортзал.

Алексей Черниченко

Аналогичный товар: Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.